На первую страницу Что случилось и т.д. Как помочь финансово Помогите! Рассказы, фото Мемориальная книга



Наталья Павловна: Одно воскресенье Володи - семиклассника

Посмотреть фотографии из альбома, стихотворение матери

Я просыпаюсь от звона будильника. Не открывая глаз, опускаю руку под диван, торопливо придавливаю кнопку: детей разбудит. Ну что за мученье, и в воскресенье не поспишь! И дался ему этот участок! Я встаю, уже недовольная, выхожу в кухню и готовлю завтрак для мужа. А вот и он: в прихожей увязывает купленные вчера саженцы, лопату, что-то еще. Я подаю завтрак, начинаю завертывать в бумагу бутерброды, зеленый лук... Вдруг послышался слабый звон. Что-то там из его амуниции звенит, наверно. Муж вошел в кухню, сел за стол.

         - Когда тебя ждать домой?

         - Часов в девять - десять. Постараюсь успеть посадить кусты, - еще торф далеко надо носить, - потом бревна ошкурить, клубнику обработать. В этом году уже будут ягоды.

         - Да уж... Вот он позавтракал, надел картуз на седые поредевшие кудри (а какие были темнорусые и густые, целая копна! И какие мы оба были веселые и смешливые!)

         - Ну, пока, я пошел, счастливо.

         - Счастливо.

         Дверь хлопнула. Я постояла в кухне, прикидывая, нельзя ли доспать часок? Уж этот садовый участок! Была прекрасная поляна, вокруг лес. Собственно, не поляна, а верховое болото под Волоколамском. Поделили его на квадраты, что росло - вырубили, поразительно быстро настроили разнокалиберных сарайчиков. Мой директор тоже взял там участок. Он рассказывал, что там стало через полгода после первого моего посещения: "Зрелище потрясающее! Вся площадка - сплошь в хибарках из разного хлама, наподобие американских трущоб, а на краю - огромнейший амбар, а над ним - огромный красный флаг!" Амбар - это было правление кооператива. Не лежала моя душа к этому кооперативу ("Коммуналка!").

         Вдруг снова послышался слабый, легкий звон, словно чем-то несильно ударили в жестяную посудину.

         Я осмотрелась, прислушалась, выглянула в прихожую, на балкон. Тихо. Майское раннее утро. Московская недавняя окраина, а теперь - вполне приличный и даже не столь далекий район. С верхнего, 12-го этажа стандартного дома видны овощная база, строительные площадки, пойма несчастной речки Сетуни. Эту пойму сколько уже лет роют и перекраивают! Речка незапланированным образом разлилась. Из воды поднимаются деревья. Издали это живописно, вблизи - хуже: под ногами обрезки труб, проволока, куски бетона. Но есть и хорошее в этом уголке измордованной природы: в воде живут лягушки, а на деревьях - самые настоящие соловьи. Ночами те и другие самозабвенно распевают.

         Если дети спят, то можно ведь и мне, - все равно, мол, нельзя ничего делать, шум их разбудит. Я тихо выхожу из кухни. Квартира у нас трехкомнатная, по планировке неудачная. Таких теперь, кажется, больше не строят, и слава Богу. Раньше я любила свою квартиру, все вылизывала, клеила обои, красила... Потом настало время расплаты за грехи строителей. Начала протекать крыша. Теперь течет уже во всех комнатах. Однажды я взобралась на эту крышу: она, оказывается, имела форму воронки, в центре которой предусматривалась труба для стока воды. Труба давно засорилась, на рубероидной кровле вздулись пузыри от просочившейся воды, а поверху стояла лужа. Добиться ремонта оказалось невозможно.

         Обменять бы эту квартиру, да кто сюда пойдет, - тоскливо подумала я, поглядываая на покрытый желтыми подтеками потолок в самой большой - проходной - комнате, где на широкой софе свернувшись спала моя одиннадцатилетняя дочка Инна. Из этой комнаты я заглянула в маленькую, где спал сын Володя. Да нет, уже не спал: над подушкой поднялась темноволосая взлохмаченная голова, выглянули темнокарие веселые глаза:

         - У, толстая! уже идет! Сейчас будет будить, - басом ворчит сын, начиная нашу утреннюю игру. На душе у меня теплеет. Володька √ моя счастливая любовь. Горечи больше нет, жизнь прекрасна. Мы говорим друг другу смешные, бессмысленные, но для нас милые слова.

         - Нуф проснулся! Смотрите все!

         Нуф - детское слово, придуманное Володькой в трехлетнем возрасте. Сейчас он семиклассник и свои детские слова яростно отвергает:

         - Нуфов не существует, - назидательно произносит он.

         - Ты мой лучший черный верблюд! Двугорбый! - и по спине его, чтоб не сутулился.

         - Верблюды - существуют.

         - Откуда ты знаешь?

         - Я их видел возле Мосфильма.

         - Ты вульгарный материалист! Вот откушу тебе ухо, ведь его все равно не существует, ты его не видел.

         - Глупая у меня мамочка, другой такой действительно не существует!

         Из-за перегородки доносится тоненький, четкий кукольный голосок - проснулась Инночка, по-домашнему Малюся.

         - Мамочка! Братик! Ну как, будем издавать журнал?

         - А как же! - подхватываю я продолжение вчерашнего обсуждения. - Предлагаю красивое название: "Веселые дураки".

         О чем я грустила? Впереди целый день, я его проведу с детьми.

         - Ну, мамочка! Что это за название! Это неприлично. Лучше "Кружечка под елочкой".

         - "Шишечка под глазиком"! - Володька в своем амплуа.

         - Ну что ты говоришь, братик! А ты, мамочка, дай мне побольше стихов. Я - редактор.

         У нас есть множество "стихов", накопленных в таких вот утренних и вечерних играх.

         - Пожалуйста! В каком жанре ты хочешь, чтобы я выступила?

         - В жанре басни.

         - У нас же полно басен! - это Володька.- На даче сочиняли! Помнишь - "Емеля и мяч"?

         - Да. Малюся, возьмешь? Прочесть?

         - Давай.

Однажды Мяч опасно заболел.
И тут же он к Емеле полетел.
Емеля тот валялся на печи.
Мяч закричал: "Лечи меня! Лечи!"
Хотел Емеля сделать тут укол.
Иглою длинной мяч он проколол.
Мораль: чтоб о тебе не пожалели,
Ты не лечись у всякого Емели.
         - А еще была "Караси и море", правда, братик?

         - Ага.
Однажды караси решили выплыть в море.
Но приключилось с ними горе:
Соленая вода попала рыбкам в глотку,
И превратились все они в селедку.
Мораль: зачем ты к морю так стремишься?
Ведь ты же там в селедку превратишься!
         "Редактор" недоволен:

         - Это можно публиковать без изменений. По двадцать копеек за строчку. Но это все старое. Ты сочини что-нибудь новое.

         - Будет сделано. Вот тебе.
Жил-был наивный мыш.
Он всем котам был друг.
А кот не понимал
И по ошибке съел.
         - А мораль?

         - Надо подумать. Например: Наивным, друг, не будь: проглотит кто-нибудь. Или: Читатель, не борзей, не ешь своих друзей.

         - Оставим на доработку. Еще сочини что-нибудь в жанре баллады.

         - Пожалуйста!
Жил на свете маленький,
Маленький, зелененький.
Вдруг его поймали.
Жалко, жалко маленького!
Ну, зачем его ловить,
Пусть себе гуляет.
         - Ну, дети, кто этот маленький, зелененький?

         - Не знаю. Наверно, лягушонок.

         - Это светофор! Человечек на светофоре: "Идите!" - кричит Володя.

         - А может, кузнечик? "Но вот пришла лягушка, прожорливаая хрюшка..."

         Инна - важно:

         - Эту твою балладу можно взять. Правда, в ней нет подлежащего. И, кроме того, ты увлекаешься уменьшительными суффиксами, а я читала, что это - признак шизофрении.

         - А у меня и есть шизофрения. Что тут удивительного!

         Я приношу Инночке теплое питье - настой трав. У нее больные почки. Уже шестой год она болеет. Дочка берет у меня из рук полную пиалу и послушно пьет. Я знаю, - настой вкусный, в нем розовые лепестки, лаванда, сушеная земляника, шиповник. Я смотрю, как она пьет. Она тоненькая, светлорусая, сероглазая. Чересчур нежная, чересчур беленькая. Из-за болезни она проводит жизнь среди книг, а не среди сверстников. Я все надеюсь, что это скоро кончится, но время идет, и детство ее уходит. Вот и говорит она по-книжному, и детской живости и здоровой непосредственности в ней нет, хотя наивна она до крайности.

         Володька - одеваясь: - В каждом приличном журнале должен быть кроссворд. Давайте и мы сочиним кроссворд, лучше всего географический.

         Володя у нас географ. Он носит почетное прозвище "лошадь Пржевальского". Прозвище он получил за то, что в возрасте неполных четырех лет, во время летней жизни в Очакове (не в подмосковном, именующемся Очаково, а в городке, который называется Очаков и расположен в устье Днепра) отправился в мое отсутствие из дедушкиного дома в другой дом, который моя мама только что купила, но еще там не жила. Мы сбились с ног: ребенок пропал! А он благополучно дошел до цели, но тут обнаружил, что дом пуст и заперт на замок. Он громко заревел. Соседская девочка услышала, взяла его за руку и повела к нам. Когда все успокоились, он объяснил, что совсем не боялся идти один, потому что дорогу он знал: "Снацала по уице Бабеля, потом по Уицкого, потом по П-олета-ской..." -"Ну, - сказала его бабушка, моя мама, - ты путешественник! Если не Пржевальский, то, во всяком случае, его лошадь!" Впоследствии он предпринял колоссальный труд по вычерчиванию подробнейшего плана Очакова и довел работу до конца, невзирая на наши предостережения о ее секретности ("Для ЦРУ это находка!").

         К тому времени, когда мы садимся завтракать и принимаемся за овсяную кашу, Володя объявляет, что уже придумал одно слово для кроссворда:

         - Великий русский ученый, хребет которого обнаружен на дне Северного Ледовитого океана!

         - Кто это, братик? Чей хребет?

         - Эх ты, не знаешь! Хребет Ломоносова! Ответ: Ломоносов.

         Я тоже вношу свой вклад:

         - А вот еще - польский политический деятель периода кризиса, нос которого находится на севере Европы.

         - Каня! - хохочет Володька. - Канин Нос!

         - Еще бывает чья-то губа... - припоминает его сестрица.

         Завтрак окончен.

         - Ну, детоньки, что вам больше нравится - сейчас погулять или сначала заняться делами?

         Инночка, конечно, хочет гулять "потом". Володе все равно.

         - Перед нами две дилеммы... - бормочет он и усаживается рисовать какие-то сложные графики (еще одно хобби). Инночка уже тихо сидит с книгой.

         Уж действительно - "две дилеммы": за что браться, с чего начинать? Полная корзина грязного белья. Это реальность, которую уже невозможно игнорировать. А на столе лежит стопка ксерокопий статей. Я сотрудничаю в двух реферативных журналах - "Механика" и "Геофизика".

         Дочка с детства слышит эти слова и по-своему нашла им применение: была у нее кукла по имени Механика и другая кукла - по имени Геофизика. (Помнится, была еще кукла с чудовищным именем Укропа Вагоновна.) Итак, для рефератов сегодня тоже необходимо найти хотя бы часа два. И с детьми погулять. И за продуктами. Обед. Обед на завтра. Ну, все ясно, - действовать надо единственным образом.

         - Володечка! Извини, милый, приходится мне тебя просить прокрутить белье в машине, а я буду полоскать и прочее.

         Володька мой - золотой парень. Молча оставляет он свои графики и вот уже орудует в нашей крохотной ванной, где для работы со стиральной машиной нужно обладать ловкостью акробата. Машина у нас самой старой советской марки - в виде бочки. Я тем временем стираю вручную в кухне вещи, которые нельзя стирать в машине, полощу Володину продукцию, ставлю бак для кипячения, что-то уже развешиваю - на балконе и в той же кухне. Часа три проходит за этим занятием. Инна тем временем, по идее, должна готовить уроки на завтра.

         Стирка всегда приводит меня в состояние мрачного раздражения, особенно зимой, когда пар от мыльной воды наполняет не только ванную (потолок на высоте двух метров), но и остальную квартиру, и приходится открывать настежь окно в кухне: нечем дышать. Чаще всего сама же я и простужаюсь. Или кто-нибудь из детей. Уже не раз я болела после больших стирок. Такая квартира, как у нас, не рассчитана на то, чтобы здесь стирать. Вообще, похоже, она не рассчитана на людей, а скорее на неких галантерейных манекенов: встали, попили кофе, ушли, вечером пришли, посмотрели телевизор, легли спать.

         Весной, однако, все выглядит сравнительно оптимистично. Вот уже на балконе, как флаги расцвечивания, весело развевается цветная фракция. Кое-что из белого еще кипятится на плите, но это уже пустяк. По мере того, как из машины с грехом пополам эвакуируется мыльная вода и восстанавливается порядок в квартире, настроение у меня улучшается.

         - Ура! - кричу я. - Мы с тобой, Володька, гении! Еще времени полно, а мы уже кончили это безобразие!

         До обеда еще можно погулять. Володя выкатывает велосипед, мы берем бадминтон и мячик. Выходим, втискиваемся в лифт, для чего велосипед ставим вертикально. Для Володи наш "Орленок" уже низковат, Инна до него только что доросла. У подъезда нас приветствуют симпатичные бабки, постоянно сидящие на лавочке ("тайны мадридского двора"). Я и вправду считаю их симпатичными, они мне докладывают, когда я бегу с работы:"Твоя дочка домой пошла, уже с полчаса".

         На прогулке мы разговариваем мало. Володя получает разрешение кататься везде в пределах микрорайона и исчезает с велосипедом. Мы идем в школьный двор, по-воскресному тихий и пустынный. Играем в мячик "об стеночку", потом в бадминтон, - Инна еще только учится. Она быстро утомляется, двигается неуклюже. Странное дело: ясно, что из-за своей болезни она отстает в физическом равитии; но, с другой стороны, от природы у нее, видимо, даже больше способностей к занятиям спортом, чем у Володи. Она быстрее, чем он, научилась кататься на коньках, на велосипеде. Хорошо ходит на лыжах, плавает. Но как у нее мало силенок! Похоже, однако, что и в бадминтон будет играть неплохо.

         Появляется Володя, отдает ей велосипед. Инна катается по двору. Теперь мы с Володей играем в бадминтон, это уже значительно интереснее. Володька - как щенок-подросток, у которого выросли такие длинные лапы, что концы их он еще не освоил и плохо ими управляет. Он стремглав бросается туда, сюда, а ноги, руки (кажется, и уши тоже!) заплетаются.

         Я смотрю на часы: пора. Магазин открылся после перерыва. Володя ведет домой велосипед, мы идем за продуктами, причем Малюся откровенно помирает со скуки. Я ее посылаю то в кассу, то к прилавку √ пусть поработает. Мы покупаем молоко, сметану, масло, кусочек соленой брынзы, яйца, хлеб.

         Вот мы и дома. Следующее мероприятие - обед. Конечно, было бы рациональнее приготовить его сразу на два дня - на сегодня и завтра. Но это дело долгое, а дети проголодались, вон Володька уже что-то жует.

         - Сынка! Чем ты там хрустишь?

         - Это - яйцакифирткелэ.

         - Как-как? Что-то новое.

         - Такое еврейское блюдо. Ладно, сдаешься? Это "электрификация" наоборот.

         С Володькой всегда весело. А обед... что ж, раз папы нет дома, значит, можно приготовить то, чего он не ест.

         - Дети! Давайте поедим мамалыги! Сейчас я ее сварю,ты, Володя, сними высохшее белье и повесь другое, а ты, Малюся, делай нитку.

         Они не очень любят это блюдо моего детства, но соглашаются довольно охотно. А уж я как довольна! У меня запасено с лета немного кукурузной муки. Вода уже кипит. Инна складывает в несколько раз толстую белую нитку, Володя снует на балкон и обратно, приговаривая: "Где ви сохнете белье? У духовку на веровку..." Унаследовал одесский юмор.

         Я просеиваю кукурузную муку, набираю пригоршню и высыпаю в подсоленную кипящую воду. И улыбаюсь, вспомнив, какие кулинарные рецепты присылает мне мой отец. Он употребляет эти выразительные меры объема: "жменька", "жменя". "хорошая жменя", "пригоршня".

         - Володя! Иди, держи казанок.

         Он держит, а я усердно вымешиваю мамалыгу скалкой. Потом снова ставлю на огонь, полминуты прислушиваюсь к шипению пара, затем одним движением опрокидываю казанок, выбрасываю крепкий золотистый хлебец - мамалыгу - на дощечку и накрываю чистым полотенцем.

         - Готово! Скорей сюда, мои родные зайцы! Обед готов! Мамалыга, папушой, Антонеску - царь большой!

         - Это что за Антонеску, мамочка?

         Вот уж вспомнилась древность какая! Теперь приходится объяснять.

         - Во время войны в Румынии был такой маршал или главнокомандующий, не знаю. Румыны ведь воевали на стороне немцев. У них был король. А солдаты воевать, естественно, не хотели, вот и появились всякие частушки такого рода: Антонеску дал приказ - все румыны, на Кавказ! А румыны - ласэ, ласэ! На каруцу и акасэ.

         - А ты откуда знаешь эти частушки, и что это за слова?

         - Когда была маленькая, от мальчишек слышала. У нас ведь на юге Украины были румыны, а не немцы, когда наши отступили и была оккупация. Ласэ - значит "брось", "оставь", каруца - это повозка, акасэ - домой. На повозку и домой.

         - А папушой или как ты говорила?

         - Это кукуруза.

         Мы отрезаем ломти мамалыги ниткой, кладем на тарелки и едим с маслом, с брынзой, а потом и с молоком. По классическим образцам, надо бы еще со шкварками. Как вкусно! Это уже остаток кукурузной муки, которую для меня купила Мария в Очакове. По 50 коп. Полулитровая баночка, и это в краю, где еще недавно кукуруза была основным хлебом! То же самое и в Молдавии. "Кукуруза - царица полей!" Теперь свергли эту "царицу" не только на севере, где ей не место, но и на юге. Поистине, наша аграрная политика - геометрическое место точек перегиба.

         Разговор тем временем продолжается. Вопросы задает по преимуществу Инна.

         - Не хотели воевать? А другие хотели? Вообще кто-нибудь хочет воевать?

         О чем только не спрашивают нас дети! И изволь отвечать. Не всегда это легко. Но я хорошо помню один свой разговор с мамой, когда Володя только родился. Я спросила маму, каковы ее педагогические принципы. "Потому что мне нравится, как ты нас воспитала". "Особенных каких-то принципов у меня нет, - ответила она, - но два правила я всегда соблюдала. Во-первых, запретов должно быть мало, но пусть они будут твердыми. Во-вторых, я своим детям никогда не лгала. Если я говорила им неправду, то только потому, что сама заблуждалась". Итак, я стараюсь добросовестно отвечать на все "почему", с точностью до собственного невежества и заблуждений.

         - Нормальные люди, конечно, не хотят. Кому же захочется воевать? Это дело очень страшное, преступное. Но попадаются люди, которым это даже нравится. У них психика такая. Если нет войны, они все равно дерутся, становятся бандитами, уголовниками. Вряд ли такие люди когда-нибудь переведутся. Вот у Ефремова в "Туманности Андромеды" изображен сверхкоммунизм, и там для таких любителей отведен специальный остров, где они могут воевать друг с другом сколько угодно.

         - А почему же войны бывают, если никто не хочет?

         - Ну, воюют же между собой государства. Государство своих граждан воевать заставляет. Всегда разными способами принуждали людей идти на войну.

         - Вот Ломоносов, - вспоминает Володя,- читала, как его завербовали в Германии в солдаты и даже в кандалы заковали, чтобы не удрал?

         - А он все-таки удрал, потому что умный.

         - Или в "Бравом солдате Швейке" показана война, - радостно сообщает Володя. Он полон цитатами из недавно прочитанного Гашека. √ Как тот чувак медаль в отхожем месте повесил!

         - Ну, братик, что за выражения!

         - Это еще что! А как генерел-поляк выражался! Или надпись на стене в караулке: на войну мы не пойдем, на нее мы все...

         - Братик!!! - Инна у нас поборница приличий.

         Разговор уходит от сложных тем. Обед окончен. Теперь опять за дела.

         - Дети, уроки делать, потом за пианино по очереди.

         Володя уроки уже ухитрился сделать и садится играть. Инна, хотя утром долго-таки сидела за столом, не только не справилась, но увязла в какой-то пустяковой задачке. Теперь - "Братик, помоги!"

         Слушая в пол-уха Володину игру, я сажусь за рефераты. Если их делать много, то получается чувствительная прибавка к летним отпускным деньгам. Сосредоточенно вчитываюсь в статью какого-то старательного американского китайца. Володя кончил играть, села Инна.

         - Мамочка, посмотри на часы.

         Потом то и дело:

         - Сколько минут я играю?

         Я говорю, сколько минут прошло от начала ее игры, не слушая, что она играет: я занята. Но, оказывается, она хочет, чтобы я следила, как долго она играет каждую вещь. Я раздражаюсь: так работать нельзя. Наконец, с музыкой покончено, с китайцем - тоже. Возьмем следующую статью. Ага, на французском. Приятное разнообразие. У Инны очередная идея:

         - Давай, братик, будем пиратами.

         Пока они спорят о том, берут ли в пираты девочек, и рисуют корабль с черным флагом, - занятие, слава Богу, тихое, - я некоторое время спокойно работаю. Но вот уже седьмой час. Надо дать им по половине грейпфрута.

         Я выхожу в кухню. И вдруг - два раза подряд! - раздается тот же легкий, тихий звон, который я слышала утром. Что же это? Звук шел оттуда, из угла. Отодвигаю стул. Под стенкой стоит пустое эмалированное ведро. Что в нем было? саженцы? Не знаю. Отодвигаю и его - ничего нет. А вот в ведре...

         - Дети, дети! Володя! Сюда! Смотрите, мышка живая!

         Она сидит на дне, маленькая, даже не мышь, а мышонок по величине, светлосеренькая. И вдруг - прыгает! Ударяется в стенку ведра. Вот он, этот звон, откуда! Бедная зверушка, может, еще ночью прыгала, и утром, и днем, и не могла выпрыгнуть. Она голодная, хочет пить!

         Но разве мыши прыгают? Никогда я этого не видела. Мы внимательно рассматриваем маленькую серую мордочку с каким-то странно толстеньким, как бы распухшим или разросшимся носиком.

         - Это не мышь, - говорит Володя, - это землеройка. Мы в школе проходили. Смотри, какой нос.

         Всеобщий восторг. Потом я наливаю в глубокое блюдце воды и ставлю на дно ведра: пусть пьет. Зверек действительно пьет чуть-чуть, а потом - что бы вы думали?

         - Господи! - ахаю я и сажусь на стул.

         - Потряс! - шепчет Володька.

         Зверушка взбирается на край блюдца и прыгает оттуда! Конечно, не допрыгивает, падает. Снова на край блюдца и снова прыгает! Тельце ее такое легкое, что вода не расплескалась.

         - Головка, смотри, вся с наперсток, а сообразил, что отсюда прыгать ближе!

         - Ой, какой умный зверь!

         - Что мы будем с ним делать?

         - Давайте чем-нибудь покормим, а потом придумаем.

         Мы кладем на дно ведра кусочки хлеба, морковки, мяса. Землеройка с деловитым видом пробует одно, другое, больше всего ей нравится мясо. Глазки у нее черненькие, зубки - как острия белых иголочек, выражение всей мордочки - серьезное.

         - Надо его выпустить на волю!

         - Где тут воля? Собаки, мальчишки, машины... Пропадет бедное существо.

         - Давай отвезем его далеко в лес!

         - Глупая! Какой тебе лес? Уже вечер, куда ты поедешь?

         - Не спорьте, дети! Лес - не лес, а какое-то тихое место можно найти.

         Некоторое время мы думаем, предлагаем одно, другое. Зверек тем временем, видимо отяжелев от еды или выбившись из сил, больше не прыгает. Он сидит на дне ведра и осматривается, будто ждет решения своей судьбы.

         Солнце склоняется к западу. Если еще с полчаса промедлим, то не успеем засветло отнести животное в сколько-нибудь безопасное место.

         - Давайте баночку, положим в нее какие-нибудь тряпочки, посадим туда этого дурачка и пойдем.

         - Вот уж не дурачок! Еще нам пример показывает!

         - Ну ладно, этого мудреца серохвостого. Володя, ты самый смелый, возьми ее тихонько носовым платком и перенеси в банку.

         Оказавшись в банке, среди тряпочек и клочков ваты, землеройка оживилась и стала копошиться опять-таки с деловым и целеустремленным, но уже более спокойным видом. Пока мы оделись и вышли из дому, она вся завернулась в тряпочки, устроив себе что-то вроде гнездышка.

         Мы шли вдоль вечно строящейся теплотрассы, по задворкам микрорайона, к мостику через Сетунь. Там, за кварталом домов улучшенного качества (так называемых генеральских), был клочок уцелевшего леса на неудобной для стройки, круто холмистой земле. Уже заходило солнце, когда мы нашли местечко, где было, как нам показалось, достаточно уютно для нашей землеройки. Под большими деревьями, в траве, в прошлогодних листьях и веточках, мы поставили нашу банку, открыли ее. Землеройка не выходила. Мы осторожно вытряхнули ее на землю. Зверек только секунду потратил на то, чтобы оглядеться. Медленно и важно переваливаясь с веточки на листик, влез он под верхний слой лесной подстилки и, напоследок показав нам тоненькие суставчики задних лапок и голый хвостик, скрылся. Похоже, это существо всегда знало, что нужно делать.

         - Ну, будь здоров! - сказали мы и тихонько ушли.

         Чем хорош наш район - так это горизонтами. Прями перед нами - огромная, в пол-неба, красно-оранжевая, пыльная городская заря, по ней размазаны темно-синие полосы облаков. Мы идем мимо детского сада, который когда-то посещали мои дети (с отвращением: Володя до сих пор не любит ходить в ту сторону!), мимо поймы Сетуни. Вдоволь нарадовавшись приключению с землеройкой, дети возвращаются к пиратской теме. Я получаю заказ на пиратскую песню.

         - Ладно, подумаю. Вот: мы сильны, как дикобразы, пусть трепещут все враги! На двоих у нас три глаза, три руки и три ноги.

         - Здорово! Малюська, а когда нам надоест грабить испанцев, что будем делать? Что делают пираты, которые уже не работают?

         - На пенсию выйдем. Закопаем клад на необитаемом острове...в тени авокадо...

         Вот и дом. Темнеет. День кончился. Наш с Володей и Инной хороший день... Много ли их впереди?..

пишите